По одному из дворов переулка Базового бегал ребенок лет семи. Со спины можно было сказать, что это мальчик. Короткая стрижка «под горшок». Футболка с застиранным Карлсоном и штаны, которые приходилось все время подтягивать из-за растянутой резинки в поясе. И только на босых ногах совсем не мальчишечья обувь — ярко-розовые резиновые сланцы, надорванные около мизинцев, из-за чего стопа постоянно выскальзывала во время бега, и пальцы марались о землю. Во дворах и домах Базового все знали этого ребенка. То была Тонька. Младшая из пяти детей Несторовых. Старший Дима — в армии, Антон — в техникуме. Наташа и Андрей, с разницей в три года, учатся в школе. А Тонька после нынешнего лета — в первый класс. Помимо детей Несторовых и самих Несторовых жила с ними бабушка Саша. Ютились они в одной из семи квартир ветхого барака с общей кухней и прачечной.
Человек нездешний скривится, да еще и пальцем покажет. Мол, как так можно жить. Восьмерым да на две комнаты! Люди местные могли только догадываться, как это семейство располагается на полста квадратных метрах. Но даже этих догадок было достаточно, чтобы жалеть Нестеровых. Жалостью была одежда, которую жители Базового отдавали им. За порог они к себе никого не пускали. Даже тех, кто приносил им свою жалость в пакетах. Мать семейства Людмила, услышав стук в дверь, долго возилась в квартире, потом приоткрывала дверь. В коридор из квартиры сразу проникал одновременно затхлый и кислый запах. Позади хозяйки дома можно было рассмотреть большой стол, придвинутый к мутному окну с одним тюлем, вокруг — табуреты. Слева от стола небольшой холодильник, с телевизором сверху. По обеим стенам от окна множество полок, заваленных разного рода вещами. Справа стоял продавленный зеленый диван. На полу — некогда цветастый ковер. Вместо форточки в правом верхнем углу окна была квадратная дыра с болтающимся на ней куском засаленной марли, и когда входная дверь открывалась, благодаря сквозняку, в воздухе поднималось множество пылинок, бьющихся в слабых солнечных лучах. Проход в другую комнату был завешан самодельными шторами из нанизанных на веревки крупных липких бусин. При внимательном рассмотрении можно было понять, откуда доносится этот дрожжевой запах: ведро с помоями сразу за углом от порога. Казалось, оно никогда не пустело. Но даже если его и выносил отец Несторовых, то помыть или сполоснуть ведро никому не приходило в голову. Поэтому запах стоял всегда. Гости делали вид, будто ничего и не режет им глаза и не свербит нисколечко в носу. Протягивали пакет, находили уместную, по такому случаю, фразу и уходили. Людмила же улыбалась смолянистыми зубами, благодарила людей пожеланиями здоровья и припоминанием бога, а закрыв за ними дверь, садилась на расшатанный табурет и лезла скорее в пакет шершавыми руками. Кончик ее языка остро торчал между тонких губ, глаза переставали моргать.
Никто не осуждал их. Только иногда находилась парочка приезжих особ, гостящих на Базовом у родни, которая считала необходимым употребить слово «неблагополучные» в адрес детей.
То и дело, дети из «благополучных» семей могли увидеть свои вещи на чадах Несторовых. И в такие моменты доселе неощутимая разница в обеспеченности вдруг становилась слишком явной и осязаемой. Узнав свои шорты или свою майку на Тоньке, дети сразу отводили глаза, и что-то жгучее поднималось из груди к горлу. Это новое чувство сбивало с толку, но все же нравилось.
У некоторых детей хватало смелости за это называть Несторовых ущербными. Впервые так сказала Карина — девочка с соседнего двора.
Они везде ходили втроем. В школу, в столовую на переменах, из школы, на улицу и вечером домой. Карина, Маша и Наташа.
Тонька как раз бежала к ним, чтобы рассказать что-то очень важное.
— Кариша, к тебе мама приехала!
— Мама? Где ты ее видела? — Девочка быстро встала.
— У тебя во дворе. Она поднималась на ваше крыльцо. В своем красном платье! Красивая такая… — Карина поняла, что Тонька не ошиблась.
— Девочки, я пойду домой. Сегодня не выйду уже гулять. — Ей не хотелось оставлять подруг, но она знала, чем чревато опоздание. — Вы только в мою посудку не играйте без меня. Маш, ты заберешь ее к себе в сарай?
— Ладно, мы тогда пойдем ко мне в барби играть. Да, Наташ? — черноволосая девочка взглянула на третью из подруг. Та кивнула. — А завтра выгоняй велик. Поедем в Синий двор!
Не приди сейчас сюда Тонька, Карина бы в очередной раз обрадовалась тому, что теперь ее зовут кататься. Ведь бабушка совсем недавно купила велосипед. И каким счастьем было выгонять и загонять его. Ехать по улицам Базового, сильно-сильно разгоняясь и, отпуская руль, балансировать одним только туловищем! А сейчас…мама приехала. Карина поплелась домой.
Бабушка, наверно, на огороде сейчас … хоть бы не испугалась … мама наверно с дядей Лешей приехала … опять на кухне курить будут, а бабушка кашлять начнет … опять Рыжика тискать будет … хоть бы он поцарапал ее … я резиночки в шкатулку не убрала … и в комоде вещи не сложила … лучше бы она никогда не приезжала … опять будет обзывать … может соскучилась и не станет кричать … я уже не успею ничего убрать в спальне … хоть бы мне больше досталось, чем бабе … а может она завтра уже уедет … а если она насовсем приехала … опять к тете Гале пойдет, а мне с Виолеткой водиться пол ночи … или к Гребневым уйдет, а бабушка ночью плакать будет … опять придет пьяная, а завтра ничего не будет помнить … и ляжет спать со мной на диван … а утром от нее будет ужасно вонять … и ноги свои колючие ко мне прижимать … и опять я буду все делать дома … а скоро суббота … опять эта генералка … опять все вытряхнет из тумбочек … бабушка только накопила денег на машинку, а мама опять себе на вещи заберет … и в итоге прожжет их своими сигаретами, как тот красивый розовый халат … Опять будет с бабой ругаться из-за всего … выкинет кухонные полотенца и склянки бабушкины … постоянно они ей мешают … а может она изменилась … а вдруг она дневник найдет … а если в альбом залезет … я буду просто молчать … как говорила бабушка … тем более она давно меня не била … может, потому что я уже взрослая … конина … опять скажет, что я в штанах и футболке как пацан … может мне так удобно…
Чем ближе Карина подходила к дому, тем злее она становилась. В такие моменты она сильно сдавливала зубы и поджимала пальцы на ногах, пока их не сводила мелкая судорога. Машины дяди Леши не было нигде поблизости. Значит, одна приехала, подумала девочка. Прежде чем подняться по ступеням, она осмотрела себя — не было ли на ней колючек или грязи. Карина распустила собранные в хвост длинные волосы. Медленно поднялась на крыльцо, потянула на себя ручку, пружина с тугим скрипом растянулась через дверной косяк, девочка быстро прошмыгнула в подъезд, и дверь резко захлопнулась за ней. Этот хлопок за спиной был настолько громким, что девочка испугалась. И вдруг вспомнила.
Маленькую Карину выносит на улицу мама и быстро возвращается в дом. Тяжелая, обитая ватином дверь гулко хлопает за ней. Девочка смотрит на свои валенки и снег, который очень красиво блестит от света фонаря. За забором очень темно и шумит ветер, но раз мама одела так тепло, значит, надо будет туда идти, а с ней не страшно. Шарик прыгает и захватывает пастью снежинки, но цепь не дает делать этого в полную силу. Бедный Шарик. Жалко, что нельзя подходить к нему близко. От колючего шарфа чешется лицо. Дома опять что-то гремит. Мама выходит босиком на крыльцо, вытаскивает большую клетчатую сумку.
— И ее ты больше не увидишь. И с работы тебя уволят, мент хренов! Все узнают, что ты выгнал ночью в мороз жену с ребенком.
Мама плачет.
— Ты сама ушла. — Голос папы раздается из сенок, откуда очень вкусно пахнет вяленой рыбой.
— Сама ушла, а ты сидишь на жопе ровно! И на дочь тебе плевать! Видишь, Кариночка, как папа нас любит? Сейчас к бабушке пойдем пятнадцать километров по морозу. — Мать обувает на босые ноги валенки и накидывает на цветастый халат длинную черную шубу.
— Ну, куда ты собралась сейчас с ребенком? Ты о ней хоть подумай. — В дверном проеме появился папа. Высокий и плечистый, с широкими черными бровями и тяжелым взглядом.
— Ты же о ней не думаешь! — Мама стащила сумку с крыльца и поволокла ее к воротам.
Карина знала, что папа ее любит. И что мама ее любит. Но друг друга они совсем не любят. Во всяком случае, так говорила бабушка.
— Короче все! — Папа повышает голос, очень быстро оказывается около Карины, берет ее на руки и несет в дом.
— Не смей ее трогать! Я посажу тебя! — Мама бросается вслед за ними в дом.
Карина пугается и плачет.
Как странно в памяти всплывают куски впечатлений из детства. Из совсем еще неосознанного возраста. Вряд ли бы Карине пришло это на ум, когда она играла в посудку с подругами. Но именно сейчас это проступило ярким снимком, когда было страшно от неизвестности. Она искала в этом страхе спасительный закуток. Забежать в него — и ничего нет. Ни Тоньки, ни красного платья, ни боязни за бабушку. Но надо было идти.
