Сурен Каспаров живет и работает в Баку. В 1965 году в «Советском писателе» был издан его роман «Четвертое измерение». Прозу писателя отличает лиризм, психологичность. Повести и рассказы, вошедшие в сборник «Сафьяновая шкатулка», — дальнейшее развитие интересного таланта писателя. В повести «Этот странный месяц апрель» женщина полюбила инвалида войны, бывшего летчика. Эта горькая и тяжелая любовь становится испытанием для обоих. Дружбе армянского и азербайджанского народов посвящена повесть «Гара-киши». С. Каспаров изображает людей чутких, обладающих высоким чувством собственного достоинства.
Несколько десятков лет назад семнадцать семейств армянских погорельцев из Шуши вместе со своими детьми, коровами, подойниками, кастрюлями, ослами, женами, перевалив через горы, через ущелья, спустились в долину небольшой, но бурной реки, перешли реку вброд, походя утопив в ней двух ослов и одного ребенка, и выбрались на левый берег. Здесь осмотрелись, почесали затылки и решили, что берег слишком открытый для чужого глаза. И углубились в лес, окутывавший весь левый берег реки до самого подножия Мрав-горы с шапкой снега на острой верхушке.
Шли, шли, шли и к вечеру, не дойдя шагов трехсот до гребня первой горы, наткнулись на разрушенный то ли хлев, то ли землянку. Чуть поодаль от этого сооружения стоял покосившийся на один бок каменный крест. А может, то был и не крест вовсе, а обыкновенный валун, похожий на крест. Рядом с этим крестом росло несколько колосьев ячменя. Откуда крест, кто посеял ячмень и зачем всего несколько колосьев — никто не знал. Может быть, ветром занесло семена, а может быть, в хлеву когда то держали скот и скармливали ему ячмень. Кто знает? Но и крест и ячмень были, это точно. Стали размышлять: раз крест, значит, кристонья; раз кристонья, значит, армянин, потому что в Карабахе только армяне кристонья. Стало быть, здесь до них ступала нога армянина. А раз так, стало быть, земля армянская, а значит, и наша. А коли наша, то от добра добра не ищут: здесь и надо осесть, лучшего места все равно не найти — если идти дальше, то как раз попадешь на лысую макушку Мрав-горы, где даже летом снег не тает…
И осели. Разожгли один общий костер на всех, приготовили одну общую похлебку на всех, поели и завалились спать. А утром стали прикидывать, кому где строиться.
Один сказал:
— Я буду строиться здесь, тут мне нравится.
Другой сказал:
— А я — чуть выше, вон у того дуба.
Третий сказал:
— А я — еще выше, под той скалой, что в виде петушиного гребня.
Четвертый сказал:
— А я — еще выше, чтобы, значит, всю долину видеть.
И так до тех пор, пока самый последний из них, Гаспар, холостяк и сирота, лишь полгода назад вернувшийся с турецкого фронта, не сказал:
— А я — вон там! — И показал на гребень первой горы, дальше начинался подъем на Мрав.
И стали рыть ямы под жилища.
Так на склоне этой безымянной горы взвился первый дым очага и первый дым над ердиком[1].
Потом появилось село. А раз есть село — должно быть и название этому селу. Начали подбирать название. Перебрали множество, но ни на одном не, сошлись. И тогда Гаспар сказал:
— Люди, зачем вы зря ломаете головы?
— А как не ломать? — сказали люди. — Название-то надо?
— Когда мы пришли сюда, что увидели?
— Крест увидели, — сказали люди.
— Еще что увидели?
— Ячмень увидели, девять колосьев, — сказали люди.
— А разве это вам не название?
— Где название? — не поняли люди.
— Гари и хач![2] Разве плохо?
— Гарихач? Ячменный крест? Ха-ха-ха! Уморил же, ей-богу! Ну и Гаспар! Ячменный крест. Ха-ха, да кто же видел, чтобы крест был ячменный! Ну и ну!..
Долго смеялись над этим «ячменным крестом», — может, два дня, а может, и неделю. Ни у кого из головы не выходил «Гарихач», и уж настолько свыклись с этим странным словосочетанием, что перестали замечать его. Так оно и стало названием села.
Поосвоившись, стали вырубать деревья вокруг домов, выжигать пни, выкорчевывать камни. К осени появились первые борозды на черной жирной земле, первая озимая пшеница — крупная, ядреная: земля в этих местах оказалась на редкость благодатной.
И стали жить, забытые богом и людьми и сами забывшие бога и людей. Правда, позднее выяснилось, что хотя место по всем статьям и хорошее и земля добрая, но вот одно плохо: комаров много, сельчане стали болеть малярией. То одного затрясет в ознобе, то другого. Отчего малярия, откуда столько комаров? Оказалось, в лесу, в полуверсте от села, лежит что-то среднее между болотом и озерцом. Это болото-озеро потом назвали так: Сакюн-гел, по имени одного из сельчан. У этого Саки с чего-то вдруг по всему телу пошли нарывы. Откуда и что за хворь такая — никто не знал, но страдал бедняга жестоко. Молод еще был, а жена брезгливо сторонилась его, да и только ли жена — дети родные! Сельчане и те при встрече старались не прикасаться к нему. Саки впору было хоть в реке утопиться или живым в могилу лечь! И тут тетка его, старуха Баллу, возьми да и посоветуй ему наловить в лесном озере пиявок и попользоваться ими. Саки ловить пиявок не стал, но в голову ему пришла шальная мысль… Однажды утром он тайком вышел из дому, спустился к озеру, разделся на берегу догола и, перекрестившись, вошел в воду: либо найти там свою смерть, либо избавиться от хвори… В полдень домочадцы хватились его, стали искать. Нет Саки. Вечером — тоже нет. Все село поднялось на поиски — шли, факелами освещая себе путь, как на свадебном торжестве. Лишь на рассвете нашли Саки на берегу лесного озера — лежал он, в чем мать родила, бездыханный, раскинув руки в стороны, от пяток до корней волос в крови, а тело его и песок вокруг были черны от пиявок… С трудом выходили человека, много крови потерял он в тот день. Но зато и хворь прошла. С той поры озеро и назвали Сакюн-гелом. И при нужде ходили туда лечиться пиявками. Даже радовались, что рядом такое чудотворное озеро! А что комары — тут ничего не поделаешь, приходится терпеть… И терпели. Впрочем, облюбованное место оказалось не самым лучшим и в другом отношении. Но об этом потом. А пока жили.
И неизвестно, сколько прошло, может быть, год, а может быть, и пять лет. Однажды Гаспар отправился в Ханкенд за покупками. Вернулся через три недели, прихватив с собой лампу, десять кусков мыла, бидон керосина, зеленый чайник, двадцать вершков ситца и столько же белой бязи, одну фуражку почтового ведомства и жену по имени Вардуи, голоса которой он ни разу до этого не слышал и не услышит по крайней мере еще два месяца, а когда наконец услышит, это будет в первый и последний раз. Вардуи он встретил на ханкендском базаре: она сидела на корточках возле скобяной лавки и протягивала руку за подаянием. Она и к Гаспару протянула, но, взглянув на его лицо, проворно отдернула, застыдившись. Гаспар тоже вспомнил ее: она была из Лачина, отец ее, лудильщик Петрос, частенько приезжал к ним в село. Ему стало жаль эту некрасивую перезрелую девушку, стало жаль и себя, живущего в свои тридцать с лишним лет в одиночестве и скуке. «Ахчи, где твои родители?» — спросил он. Вардуи заплакала, размазывая слезы по плоскому некрасивому лицу. Стало ясно: родители погибли. «Хочешь пойти со мной?» — спросил он опять. Вардуи перестала плакать и посмотрела на него недоверчиво. «Тебя спрашиваю — хочешь?» Вардуи кивнула и опять заплакала — на этот раз по-другому заплакала, по-хорошему.
И еще привез он новость из Ханкенда:
— Сидите тут, как медведи в лесной чаще, и ничего не знаете!
Его спросили:
— А что мы должны знать?
— Большевики пришли, — сказал Гаспар, — они теперь везде хозяева!
Большевики? Кое-кто и раньше слышал о большевиках, но за кого они — этого никто не знал.
— А за кого они — за нас или за них?
— Они за бедных, — ответил Гаспар.
— Ты нам головы не мути, бедные есть и среди них! Ты прямо скажи, за кого большевики — за бедных армян или за бедных мусульман?
Этого Гаспар не знал.
— Большевики землю раздают! — сказал он.
— Кому раздают?
— Бедным.
— Тьфу ты… Каким бедным, тебя спрашивают?
Гаспар взбесился:
— Да что вы прицепились ко мне? Откуда мне звать, каким?!
И, поблескивая лакированным козырьком ведомственной фуражки, отправился на самый верх горы, где стоял его приземистый, как бы вылезающий из земли и никак не могущий вылезти домик, в котором уже хозяйничала Вардуи.
Войдя в дом, он посмотрел на жену и сказал:
— Давай мацуну[3] немножко.
Вардуи поставила перед ним глиняную миску с мацуном, Гаспар придвинул его к себе, взял ложку и стал ждать. Жена стояла в сторонке, скрестив руки на животе.
— Ну, чего стоишь как деревянная?
Жена молчала, но сделала жест готовности выполнить все, что прикажет муж.
— Хлеб кто принесет?
Вардуи бросилась в угол, где в деревянном корыте был сложен свежеиспеченный хлеб.
Гаспар принял один хлебец, отломил кусок и макнул в миску с мацуном. Потом вдруг поднял голову и спросил:
— А может, ты немая?
— Не-ет… — ухмыльнулась Вардуи во все лицо.
— Ну то-то… — успокоился Гаспар. — Стало быть, обычай наш блюдешь. Правильно делаешь, обычаи надо блюсти…
И уже со спокойной душой принялся есть.
А через несколько дней в село приехал человек из уезда и записал все, что положено было записать: сколько дымов, сколько душ, сколько скота… Потом посмотрел на сельчан, увидел сверкнувший на солнце лакированный козырек фуражки почтового ведомства и ткнул пальцем в Гаспара:
— Читать-писать умеешь?
— Умеет, умеет, он на турецком фронте был! — закивали сельчане.
— Будешь ревкомом в селе, — сказал приезжий.
— Ревкомом? — повторил Гаспар мудреное слово.
— Это вроде старосты, что ли? — спросили сельчане. — Вроде кеохвы, да?
— Советская власть отменила старост, — сказал приезжий. — Ты будешь ревком, ясно?
— Ясно, — сказал Гаспар. — А печать дашь?
— Дам, только не сейчас. Когда село по-человечески назовете.
— А Гарихач — это разве плохо? Мы привыкли…
— Ха! Гарихач? Да разве это название? Кто видел, чтобы крест был ячменным?
— Мы привыкли, — сказали гарихачцы. — Ты скажи там, чтобы оставили как есть, за тебя молиться будем…
— Бога нет, — сказал приезжий, — советская власть отменила бога.
— И бога отменила, значит… — удрученно сказали гарихачцы. — Сынок, ты уж сразу скажи, кого еще отменила советская власть, чтобы, значит, мы знали, как с властями говорить.
Так Гаспар и стал ревкомом в Гарихаче. Однако недолго пришлось ему ревкомствовать, не успел бедняга даже печать получить, чтобы по-настоящему почувствовать свою власть. Однажды ночью ему захотелось напиться. Он встал, впотьмах поискал кувшин, но в нем не оказалось воды. Он поискал чайник и не нашел. Растолкал жену:
