Слово "сознание" обычно понимается двояко: как совокупность всех переживаний и как направленное на переживание внимание. Переживая, мы находимся внутри переживания; замечая и воспринимая переживание, мы находимся вне него. Переживание имеет действительность для себя, восприятие только в связи с чем-то другом[1]. Чтобы быть в наличии, жизни не нужно быть воспринимаемой духом, но духовное восприятие нуждается в живом событии, чтобы вступить в действие. Ввиду сказанного, для учения о сознании имеет основополагающее значение то, какое из этих двух состояний будет охарактеризовано словом "сознание". Однако слово "сознание" - будучи субстантивированным инфинитивом, который соответствует высказыванию: я сознаю (нечто) - несомненно подразумевает внимание, и можно было бы только приветствовать научное словоупотребление, в котором используется лишь второе из указанных значений. Но делается это недостаточно осмысленно, в результате чего вся психология строится на некотором прwтоv фeu5os[2], чреватом самыми роковыми последствиями. Прежде чем показать это, необходимо, впрочем, сделать одно промежуточное замечание.
Даже тогда, когда сознание означает духовное восприятие - то, что не является сознанием, или не-сознание [Nichtbewulsein], может быть двух родов: на языке современной науки, это - бессознательное в узком смысле и безотчётное. Несколько примеров - из множества предлагаемых в литературе по данному вопросу - помогут читателю уяснить это различие. Никто не может сознавать в данный момент своей жизни всего того, что было им когда-то узнано и изучено, хотя все это каким-то образом пребывает в наличии "бессознательно", готовое "войти в его сознание" в случае соответствующего вопроса. Здесь слово "бессознательное" характеризует некое фактическое положение дел, а именно, обладание тем, что приобретено нами в результате опыта, и соотносит его с сознанием, как некий, в любое время доступный сознанию капитал. Иначе обстоит дело там, где человек, хотя и переживает нечто в данный момент, но одновременно не обращает на это переживание внимания. Погруженный в чтение увлекательного романа, он может, как говорится, "прозевать" бой часов, находящихся прямо перед ним; или - когда его сознание целиком и полностью поглощено чтением, у него нет времени, чтобы заметить, что у него мерзнут ноги. Тем не менее, он переживает в равной мере и то, и другое. А потому может случиться так, что позднее он вспомнит бой часов, а замерзшие ноги наверняка внесут свой вклад в то ощущение дискомфорта, которому он, быть может, уже искал и не находил объяснения. Или пример из другой области: чем более мы взволнованы каким-либо событием, тем менее способны уделять внимание собственному состоянию; употребляя весьма характерное выражение, мы "забываемся" в гневе, страхе или приливе бурной радости.
После этих беглых замечаний мы достаточно подготовлены к тому, чтобы определить - снова на конкретном примере, но имеющем уже культурно-историческое значение - в какой степени понятие сознания стало неиссякаемым источником всё новых и новых ошибок.
В начале Нового времени, рассматриваемого как эпоха духовного развития, по праву помещают знаменитую формулу Декарта: cogito ergo sum[3]. Но, переводя её просто "я мыслю, следовательно, я семь", мы не вполне верны тому смыслу, который вложил в эту формулу её создатель. Согласно Декарту, под "cogitare" мы должны понимать не только мыслящее, но также и ощущающее, чувствующее, желающее, даже грезящее сознание короче, сознание вообще. Не может быть, однако, никакого сомнения в том, что наш философ имел в виду не просто ощущение, представление, чувство, но именно замеченное ощущение, представление, чувство. Только тот, кто видит решающий акт сознания в восприятии, приводящем к суждению, может отстаивать принцип: mens est res cogitans[4]. Но поскольку ему вовсе не приходит в голову (по причинам, обсуждение которых увело бы нас слишком глубоко в рассмотрение развития человеческого духа) различать эти два значения, он смешивает наше "сознание чего-то" с переживанием как таковым; а в итоге своим понятием сознания Декарт закрыл доступ - и для себя, и для последующих времен - к тому, что только и может сообщить смысл понятию сознания, к понятию жизни.
Задумаемся еще раз над тем, что именно должно было бы поразить нас в формуле Декарта даже сильнее, чем то господствующее положение, которое он придает самости [das Selbst] по сравнению с вещью [die Sache]. Философ говорит о сознании так, как будто бы думает при этом о совокупности всех переживаний, но на самом деле подразумевает направленное на них восприятие. Поставив способность суждения на место переживания, он приносит весь наш внутренний мир [Innerlichkeit] в жертву простому познаванию [Erkennen]. С характерной для него последовательностью, Декарт не останавливается перед тем, чтобы прямо назвать вытекающие отсюда следствия: весь мир - это исчислимая связь сил; животные - бездушные машины; душевные волнения, которые свойственны также и нам, людям - не что иное, как болезнь духа, perturbationes animi[5]! Столь ясные заявления не могли не вызвать горячего протеста. Но, оказавшись в ловушке мнимой противоположности между cogitare и esse[6], противники Декарта лишь оспаривали господствующее положение сознания по отношению к бытию с помощью столь же бесплодного, но, к сожалению, весьма распространенного контр-утверждения, согласно которому именно бытие составляет основу сознания. В итоге до предела обострилась борьба между двумя лагерями метафизики - "материалистами" и "идеалистами"; можно подумать, что сам злой гений обмана пытается, за дымовой завесой этой ни к чему не приводящей борьбы, скрыть от познания главное - что для существующего во времени есть нечто более важное, чем cogitare и esse, дух и материя, а именно - жизнь!
Будем ли мы выводить дух из вещества или вещество из духа, или же рассматривать и то и другое как некую изначальную полярность, как это делается в догматическом учении о "психофизическом параллелизме"[7] - в любом случае мы не сможем воссоздать того, что мы с самого начала забыли включить в наши расчеты: действительность жизни! Дух познаёт, бытие есть, но только жизнь живёт! Оба первых - вневременны и всеобщи, и только последняя существует во времени и индивидуальна; без неё и мы сами, как преходящие создания, не знали бы ни о духе, ни о материи. Но оставим разногласия философских школ и вернемся к вопросу о сущности сознания.
Сознание - это не поток переживаний; оно возникает лишь постольку, поскольку этого потока коснулся луч восприятия. Чтобы убедиться в том, что подобное утверждение соответствует данным опыта, взглянем на те формы, в которых проявляется жизнь. Возьмем, к примеру, растения. Нет эпохи или народа, которые бы питали сомнения относительно того, что растения живут; мышление, не затронутое научным образованием, даже склонно, подобно первобытному мышлению, видеть именно в буйном росте растений - например, девственного леса - большую полноту жизни, чем в беспокойной подвижности животных; здесь же коренится и распространенный с доисторических времен культ деревьев. Между тем никто (если он не впал окончательно в вышеупомянутое заблуждение) не будет приписывать растениям сознания, полагая, что они наделены даром восприятия солнечных лучей или собственных переживаний, связанных с воздействием света. Эти соображения подводят нас вплотную к моменту, где различие познания и жизни выступает особенно наглядно.
Как известно, строительными элементами жизни в растительном и животном мире являются клетки. Жизнь присуща клеточным организмам[8], но именно эта связь как таковая совершенно недоступна сознанию. В каждом из нас жизнь живой клетки соединена (непрерывной цепью миллионов смертей и рождений преходящих существ) с первыми комками протоплазмы в первобытном море, покрывавшем нашу планету; напротив, наше сознательное воспоминание не сохраняет даже переживаний нашего собственного эмбриона в организме матери, не говоря уж о переживаниях наших предков. Тогда как наша жизнь - это только мгновенная фронтальная сторона потока, который простирается назад вплоть до эпохи образования сланцевых пород, наше сознание как таковое ограничено исчезающе малым отрезком существования отдельного человека. И разве не поразительно, что при этом всё-таки смешивают сознание и жизнь?
Между тем, нам даже не надо направлять взгляд вовне, чтобы найти подтверждение тому, что сознание - лишь зарницы, которые вспыхивают, время от времени, над водной гладью жизни, ненадолго освещая её небольшой участок, но оставляя все остальное, вплоть до самого горизонта, в чужеродном сознанию мраке. Свидетельства этого мы ежедневно находим в самих себе. Если современная, так называемая, "наука о душе" вынуждена отдавать на откуп дилетантам оккультистского или медицинского толка всю область "таинственного", начиная с предчувствий, сновидений, инстинкта и кончая телепатией, ясновидением и сомнамбулическим созерцанием - всё то, что видевшая дальше и глубже нас романтика объединила в понятии "ночного полюса сознания" - то это свидетельствует не просто о наличии пробела в дайной науке, но об одностороннем параличе мышления, параличе, вызванном интеллектуалистическим непониманием сущности жизни.
