— Тода, тода… — шепчет он про себя. — Вот посмотрите, они приносят нам молоко ежедневно, но каждый раз разное количество. Некоторые сдают два литра, а некоторые — тридцать. Часть молока они все-таки продают на рынке. Больше всего мы получаем от них в дождливый сезон. Наша машина курсирует по шоссе и забирает молоко. Самим тода проехать в это время в город на рынок очень трудно.

Потом выясняется, что и машина общества не может охватить много мандов. Она ездит по Майсурской дороге, а там к шоссе подходят только десять мандов.

За приоткрытой дверью конторки мелькнули путукхули и скрылись. И наконец сквозь узкий дверной проем протискиваются сразу две фигуры: Мутикен и Нельдоди. Они чинно садятся на деревянную скамью напротив нас. Светлые глаза Нельдоди полны любопытства, от нетерпения он теребит бороду, но спросить ни меня, ни клерка ни о чем не решается. Мужчина тода должен быть выдержанным.

Я прихожу ему на помощь:

— Как дела, Нельдоди?

Теперь он может вступить в разговор.

— Хорошо, — быстро отвечает он. — А ты что здесь делаешь? Хочешь купить молоко? Да?

— Нет. Просто интересуюсь, как идут дела тода в кооперативе.

Нельдоди хмыкает в бороду и смотрит на Мутикена.

— Спросите у них, — вмешивается клерк, — почему они не продают все молоко в кооператив.

Почему не продают? Мутикен и Нельдоди начинают объяснять.

Все тода кому-нибудь должны, а кредиторы часто требуют уплату долга молоком. Они перепродают это молоко. Если тода не принесут им молока, они будут требовать деньги. Из сетей кредитора не вырвешься, это не каждому под силу. Лавочники не хотят, чтобы тода вступали в кооператив.

— Разве общество не может помочь тода освободиться от задолженности? — спрашиваю я клерка.

На его лице появляется выражение неподдельного ужаса. Он хватается за голову, потом воздевает руки.

— Разве можно разобраться в их долгах? Нам нужно будет судиться с каждым лавочником и ростовщиком. Бог мой, откуда у нас силы для этого?

Нельдоди кивает головой. Откуда, действительно, взять эти силы?

— Удойность буйволов очень низкая, — сокрушается клерк. — Каждая буйволица дает один-два литра в день. Если подкармливать буйволиц, они дадут больше.

— Подкармливать? — переспрашивает Мутикен. — Чем? У нас отняли пастбища. А за корм на рынке надо платить. Чем?

В самом деле, в обществе тода в среднем выручает пять рупий в день. На эти рупии надо накормить семью, а не буйволов.

В кооперативе тода иногда получают кредит, но он еще незначителен. За 1963 год только двадцати тода был дан заем по двести рупий. Но двести рупий на семью в год — очень немного. На них тоже не купишь корма. Кроме того, заем предоставляется под довольно высокий процент — семь в год. Снова клерк старательно водит пальцем по строчкам конторской книги. Нельдоди и Мутикен завороженно смотрят на эту толстую и непонятную книгу. Время от времени они покачивают головами. И трудно понять — в знак одобрения или осуждения.

Общество по снабжению молоком — не единственный кооператив, в котором участвуют тода. Все, кто видел путукхули тода, поражаются искусной вышивкой, заполняющей пространство между черными и красными продольными полосами. Творцы этой вышивки — женщины племени. Если вы придете в любой манд, то всегда увидите вышивающих женщин. Они сидят неподалеку от хижин на солнечных пригорках и аккуратно кладут стежок за стежком. На ткани рождается сложный орнамент, выполненный красными, черными и синими нитками. Это традиционные цвета тода. Я видела много путукхули, но не помню, чтобы хоть на одном из них повторился орнамент. Каждая вышивальщица — подлинный художник. И сочетание цветов, и линия чудесного узора каждый раз по-новому рождаются в голове мастерицы. Она творит орнамент сама, не имея перед глазами никаких заранее установленных образцов. Так работали создатели древних ковров.

Несколько лет тому назад в Утакаманде был создан кооператив вышивальщиц. Здание кооператива помещается на одной из центральных улиц. Тут же находится и центр по продаже вышитых изделий. На прилавках и столиках разложены занавески, полотенца, салфетки и путукхули. Кооператив снабжает вышивальщиц материалом, нитками и иногда предоставляет кредит. «Но вот беда, — жалуются работники центра, — женщины тода очень неохотно берут заказы».

— Как? — удивляюсь я. — Ведь они так любят вышивать!

— Видите ли, — объясняет мне дородная заведующая, — то, что они делают, не удовлетворяет наших покупателей. Мы хотим, чтобы они вышивали по узорам, которые мы им даем, а они не желают. Вы даже представить не можете, как упрямы эти женщины. Поэтому они у нас ничего не зарабатывают.

— Покажите, пожалуйста, узоры, которые вы им предлагаете, — прошу я.

— С удовольствием, — оживляется заведующая. — Вы-то поймете разницу между вот этим, — она бросает пренебрежительный взгляд на путукхули с традиционной вышивкой, — и тем, что я нам покажу. Утакаманд — город европейский, у нас развитые вкусы, — с гордостью добавляет она.

Разницу, действительно, я сразу увидела. Альбомы, разложенные передо мной, заполнены аляповатыми, безвкусными цветами, бабочками, кошками и тому подобным. Рыночная продукция Европы. У плантаторов Утакаманда «своеобразный» вкус. Помимо воли я резко отталкиваю альбом.